ХИМИК РАЗРАБОТЧИК ТЕПЛОЗАЩИТЫ
— С 1980 по 1989 год.
Сергей Фёдорович Летов – известный музыкант, композитор. Был ведущим инженером Института авиационных материалов (ВИАМ) и занимался теплозащитным покрытием «Бурана».
В основном, специалисты в лаборатории работали над стеклом. Я же со стеклом до этого в жизни никогда не работал и ничего про него не знал. Точнее, не больше, чем выпускники другого химического вуза. В общем, это была новинка. Я начал работать над этим проектом с 1981 года и до его окончания. Сначала я был инженер. Очень быстро прогрессировал и потом стал старшим, а затем ведущим инженером.

У меня 15 авторских свидетельств, посвященных тому, как создавать покрытия на защитных элементах, так и средствам неразрушающего контроля – это голография. Дело в том, что покрытие на плитках нашего "Бурана" были достаточно тонкие – порядка 3 миллиметров – и на них легко образовывались микротрещины, то есть невидимые глазу, толщиной одна сотая или тысячная миллиметра. Они были гигроскопичны, то есть в них проникала влага. А в значительной степени задача машины состояла в том, чтобы защитить теплоэлементы не только от аэродинамического потока, но и от попадания влаги, что оказалось очень важным впоследствии. Я работал с приборным центром в Санкт-Петербурге и возил эти плиточки в таких картонных коробочках, напоминающих ящики из под вина, на различного рода испытания, которые проводили с ними.
СЕРГЕЙ
ФЁДОРОВИЧ
ЛЕТОВ
— В какие годы вы работали по программе "Буран"?
«Я ОКОНЧИЛ ИНСТИТУТ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ «РЕДКИЕ РАССЕЯННЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ» И МОИ ЗНАНИЯ МОГЛИ ПРИГОДИТЬСЯ»
«Я ВОЗИЛ ЭТИ ПЛИТОЧКИ В ТАКИХ КАРТОННЫХ КОРОБОЧКАХ, НАПОМИНАЮЩИХ ЯЩИКИ ИЗ-ПОД ВИНА, НА РАЗЛИЧНОГО РОДА ИСПЫТАНИЯ»
В том числе и на голографирование. И оказалось, что голографически очень легко обнаружить в них какие-то невидимые глазу или даже невидимые под микроскопом дефекты.
— Испытания были самые разные. Мы исследовали их при помощи электронного микроскопа, с разными способами магнитного резонанса, получали голографическое изображение. Был вот такой приборный центр, его уже не существует – "Буревестник". Он находился в Петербурге, его бы сегодня назвали Технопарком. В Москве такого не было. Там было много новейшей импортной аппаратуры – японской, американской, британской. Вот на ней проводились определенные исследования и не только наших плиточек, но и образцов, которые сотрудники различных ведомств, различных спецслужб приобретали в США, например плиточки от "Шаттла", "Колумбии", "Интерпрайз". Да практически от всех. И вот я получал в режимном отделе служебную записку, в которой значилось: "Сотрудники нашей организации, находясь в служебной командировке за рубежом, приобрели..." и дальше эти материалы выдавались мне для исследования. Это могли быть фрагменты теплозащитного покрытия или фрагменты плитки. После, я должен был по ним дать заключение, предварительно всесторонне его изучить, проанализировать. Возможно, судьба каких-то наших агентов или тех людей, которые смогли отколоть, отколупнуть частичку от "Колумбии", стоявшей на мысе Канаверал или на других испытаниях, была в моих руках.
— Что это были за испытания?
— Были ли какие-то отличия нашей плитки от американской?
— Наша плитка была значительно дешевле. Как и многие другие технические решения. Я достаточно глубоко вникал, как обстояло дело у американцев на всех уровнях – информацию черпал и в открытой прессе и во всевозможных докладах на каких-то конференциях и в том числе, изучая эти фрагменты плиток. Мы использовали какие-то американские разработки, и всё было достаточно близко, но ввиду того, что все было по следу, то нам удалось какие-то вещи сделать лучше.
СЕРГЕЙ
ФЁДОРОВИЧ
ЛЕТОВ
— Как вы стали участником программы?
— После того как я окончил институт тонкой химической технологии – меня распределили в лабораторию Института авиационных материалов, которая занималась преимущественно эмалевыми покрытиями на лопатках. В 1980 году в ней был создан сектор, который специализировался на создании теплозащитных кварцевых плиток для "Бурана". В это время у руководства появились идеи создания аналогичных покрытий, в том числе на носки и кромки крыла, но первые эксперименты показали, что лаборатория еще не располагает средствами, с помощью которых можно было создать подобные покрытия. Возможно, именно поэтому меня и пригласили в лабораторию, потому что я окончил институт по специальности "редкие рассеянные элементы". Нас тогда ещё не готовили по композиционным материалам, и мои знания могли пригодиться.
«ВОЗМОЖНО, СУДЬБА НАШИХ АГЕНТОВ, КОТОРЫЕ СМОГЛИ ОТКОЛОТЬ ЧАСТИЧКУ ОТ "КОЛУМБИИ" БЫЛА В МОИХ РУКАХ»
Благодаря тому, что наша разведка работала превосходно, мы очень хорошо знали тот материал и были в курсе даже некоторых промежуточных результатов.
«МЫ ИСПОЛЬЗОВАЛИ КАКИЕ-ТО АМЕРИКАНСКИЕ РАЗРАБОТКИ И ВСЕ БЫЛО ДОСТАТОЧНО БЛИЗКО»
Как вы думаете, каким было ваше главное достижение в рамках этой программы?
— В работе над теплозащитным покрытием я был не единственным автором, была группа, сектор лаборатории порядка 15 человек. В авторские свидетельства также включалось начальство, в том числе из министерства авиационной промышленности. Но я был одним из главных разработчиков, хоть и молодым. И вот это, наверное, и является тем самым главным достижением. Я разработал состав, который можно было наносить на сколы плиток теплозащиты и черных и белых, и который не нуждался ни в какой дальнейшей термической обработке и лететь в космос.

В связи с этим 1987 году меня отправили в Ленинск, для того чтобы я проинструктировал военпредов, представителей министерства обороны, мастеров и работников цехов о том, как осуществлять контроль, потому что разрушение плиток на стадии монтажа корабля было очень сильное. Насколько мне известно, американский корабль погиб именно из-за этих разрушений, из-за того, что они плитки не могли ремонтировать непосредственно на самом изделии. Вот поэтому они погибли и проект был закрыт. А у нас проект был закрыт по политическим причинам.

В 1988 году я принял участие в конференции по перспективному методу разработки и применения некоторых технологий. Я был единственным, из тех, чья технология была внедрена. Все остальные разработчики, которые работали с оптоволоконной техникой, как раз только планировали реализацию проекта когда-то в будущем.


Изготовление плиток теплозащитного покрытия ОК «Буран» на станке с числовым программым управлением от ЭВМ, ТМЗ
— Как вообще удалось найти нужный состав?
Изготовление плиток теплозащитного покрытия ОК «Буран» на станке с числовым программым управлением от ЭВМ, ТМЗ
— С одной стороны – чтение литературы, различных публикаций зарубежных учёных, которые были более открыты, чем в нашей стране. У меня, например, публикаций было мало, и все они были больше для служебного пользования. Например, сборник ЦАГИ. С другой – не стоит умалять наших заслуг. У нас было хорошее образование. Институт тонких технологий, который был основан Менделеевым в Москве 1900 году, дал очень хорошую базу. Там мы изучали научные дисциплины по специальной программе.

Одна из моих сокурсниц, девушка, которой я симпатизировал и, возможно даже был в нее влюблен, на встрече однокурсников спустя 30 лет рассказала, что работала над французской ракетой Ареан, над теми же самыми проблемами.

Многие другие выпускники работали в области ядерных технологий и вот они как раз до сих пор невыездные. Некоторые из них умерли по причине большой вредности технологий, с которыми они работали. Например, у многих техников и инженеров возникали проблемы с лёгкими, потому что специальное напыление для защиты плитки состояло из стеклянной глазури, помолотой в мелкий-мелкий порошок.

Вот такая была очень напряженная и опасная работа. Наиболее сложная часть её состояла в том, чтобы довести до рабочего класса информацию о том, что эти технологии необходимо соблюдать и нельзя нарушать. К сожалению, уровень технологического развития и производственной культуры у рабочих был очень низкий.
Изготовление плиток теплозащитного покрытия ОК «Буран» на станке с числовым программым управлением от ЭВМ, ТМЗ
«ИНЖЕНЕРЫ И УЧЁНЫЕ ЗАНИМАЛИСЬ ПРОПОЛКОЙ КАКИХ-ТО ОВОЩЕЙ. Я РАБОТАЛ НА ЖИВОТНОВОДСТВЕ,
УЛЕЙ РЕМОНТИРОВАЛ»
Но это было, когда я был совсем молодым специалистом в возрасте 24-26 лет. А вот дальше меня туда уже не пускали. Я уже сам хотела туда к пчелам, в речке искупаться, но уже всё, мне начальство не разрешало. Посылали совсем молодых. В общем, была масса вот этого всего, что конечно не добавляло какой-то эффективности нашему труду. То есть мы, по сути, какую-то часть времени посвящали работе, а существенную часть каким-то соц. обязательствам, комсомольской работе.
Ну и конечно, была определенная нехватка приборной базы. Мы понимали, что в отношении исследований во многом отстаем. Наши, собственные приборы отставали, а зарубежные покупались на инвалютные рубли. И конечно, все что нужно было, мы не могли себе позволить.
Поэтому я и ездил в этот приборный центр в Петербург и возил плитки в картонных коробках. Был забавный эпизод. Однажды я поехал в ЦАГИ на испытания. Приезжаю в ЦАГИ, а у них проводится учебная, химическая тревога. Зашел на предприятие, привёз эти самые плитки и вдруг, все инженеры и техники, которые должны были меня принимать, надевают противогазы. И вот я остаюсь один среди людей в противогазах и даже не знаю, может действительно это какая-то тревога. Закрылись металлические шторы, задвигались изолирующие устройства. И вот я думаю: "Запустят сейчас какой-нибудь учебный газ, а я один останусь командировочный без противогаза".
— Как и почему вы ушли из института авиационных материалов?
— На самом деле карьера шла очень успешно. Изделие уже совершило полёт. Эффект от внедрения вот этого ремонта на плиточках составил сразу 3 миллиона рублей. Это было больше, чем у любого другого кандидата наук, защищавшего тогда в советском союзе. Диссертация была почти написана. В это время мои партнеры, музыканты ансамбля "ТРИ "О" Аркадий Шилклопер и Аркадий Кириченко в декабре 1988 года выдвинули ультиматум: "Или наука или музыка. Выбирай что-то одно. Мы хотим ездить за границу, мы хотим гастролировать по стране, а ты всё время не можешь. Решайся!". И я решился – написал заявление.
Скажите, а как вы перевозили плиточки "Бурана", на какой-то специальной машине?
— Нет, я их перевозил на обычном поезде. Однажды, начальник приборного центра очень задерживал передачу плиток, потому что ему нужно было со мной в Москву передать какую-то важную бумагу и он меня задерживал и задерживал. И вот я ехал от института с Каменного острова на вокзал на трамвае, которые ходили с большими интервалами, и таким образом опоздал на поезд. Купил билеты на Московском вокзале, пришлось ждать следующего поезда часов семь, а под мышкой этот ящик с плитками. Потом ехал в общем вагоне. Помню, как ночь не спал, держал в руках эту коробку.

Примерно это все так и происходило. Секретность носила чисто формальный характер. Например, нужно было подписывать акты. Я находился на одной территории института авиационных материалов, а акты требовалось везти на другую территорию. Начальство требовало, чтобы я, во что бы то ни стало, доставил их как можно быстрее. Официальным образом с курьером можно отправлять только на следующий день. И вот однажды произошла курьезная история. Мне нужно было вынести на себе эти акты. Охрана проверяла. Поэтому выносил "животным" способом - папочку клал на живот, пиджак застегивал на все пуговицы, проходил сквозь охрану и дальше ехал обычным транспортом. И вот, едучи этим обычным транспортом, я встречаю знакомую девушку, мы с ней мило прощебетали до метро и я забыл, что у меня за ремнём папочка с актами о проведении работ. Вспомнил об этом только, подходя к проходной. Обнаружил, что актов нет. Вернулся назад и в лужи у метро "Семёновская" обнаружил их плавающими. Они выпали у меня, пока я с этой девушкой щебетал, и поплыли по воде. Понятно, что акты не были привезены вовремя. Пришлось их, привезя домой, сушить утюгом и на утро следующего дня подвозить на подпись. Поэтому в режимном отделе меня не любили и считали, что я такой наглый. Но, тем не менее, начальство требовало "Скорей, скорей!". С другой стороны это же начальство достаточно вольно разрешали мне не приходить на работу. Если я считал, что мне нужно пойти в ленинскую библиотеку и заказать какой-то материал, то никто этого не проверял. Потому что я работал на совесть, оставался после работы. Опять же охрана этого не любила, потому что я уходил на несколько часов позже – в неположенное время. Конечно, очень много сил, 8 лет жизни, посвящено запуску "Бурана".
Изготовление плиток теплозащитного покрытия ОК «Буран» на станке с числовым программым управлением от ЭВМ, ТМЗ
— Что было сложного в работе?
— Обстановка секретности не раздражала. Но раздражали некоторые другие вещи. Мы, как советские служащие научно-исследовательского института, должны были ездить на сельхоз работы. Институт авиационных материалов построил в Подмосковье при одном совхозе целый городок, в котором жили инженеры, учёные и занимались они прополкой каких-то овощей. Я работал на животноводстве, улей ремонтировал.
« И ВОТ Я ОСТАЮСЬ ОДИН СРЕДИ ЛЮДЕЙ В ПРОТИВОГАЗАХ И ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, МОЖЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭТО КАКАЯ-ТО ТРЕВОГА»
«ИЛИ МУЗЫКА ИЛИ НАУКА. ВЫБИРАЙ ЧТО-ТО ОДНО. МЫ ХОТИМ ЕЗДИТЬ ЗА ГРАНИЦУ, ГАСТРОЛИРОВАТЬ ПО СТРАНЕ. РЕШАЙСЯ!»
Фото из архива
Начальство убеждало меня не увольняться, потому что они мне разрешат всё – ездить куда угодно, путешествовать. Они и так не очень меня стесняли. Бывали такие случаи. Вызвал меня начальник лаборатории и говорил: "Сергей, скажи, а тебе не нужно в Новосибирск в аэродинамической трубе испытать покрытие?". А я ему: "Ой, нужно, как вы догадались, что нужно? Как вы узнали?" Он: "Как узнали? Из Новосибирска позвонили и сказали, что ты на афишах и что ты приезжаешь с Валентиной Пономарёвой на концерт, и они уже шутят "Сейчас будет проситься в командировку к нам".

Так оно и было. Мне действительно выписывали командировки на концерты с Сергеем Курёхиным в Ленинград, там я играл в ленинградском рок-клубе. Начальство вникало в положение и делало для меня командировку, когда мне это было нужно. С другой стороны, в отличие от многих сотрудников, я не уходил по часам вовремя, а мог и на два, и на три часа задержаться, и в свое личное время читал литературу и ездил в ленинскую библиотеку. У меня был доступ к материалам для служебного пользования. В Ленинской библиотеке был отдел, куда доставлялись некоторые издания, не имевшие открытого доступа. Мне это было интересно и руководство это ценило и просили защитить кандидатскую, потому что я достиг потолка для неостепененного сотрудника. Но впоследствии я слышал, что в институте авиационных материалов в 90–е мои прежние сотрудники говорили, что отключают электроэнергию за неуплату. И я понял, что проекту конец и что наступила другая эпоха.
«ЖЕНСКИЕ ПОЯСКИ С РЕЗИНОЧКАМИ СТАЛИ ДЕЛАТЬ В ТОМ ЖЕ САМОМ ЦЕХУ, ГДЕ ДЕЛАЛИ ПЛИТКИ ДЛЯ «БУРАНА»
И те, кто делали в 80-х высокотехнологичную продукцию для космической техники, стали делать вот такой женский ширпотреб. Конечно, это очень удручало. Но с другой стороны меня это укрепляло в мысли, что может быть всё в жизни, делается к лучшему.
— Скажите, а вы помните тот день, когда полетел "Буран"?
— Это был рабочий день, я был на работе и мы, конечно, все праздновали. Начальство велело руководителю профсоюзного комитета открыть сейф и достать спирт. Спирт был с клюквенной настойкой и вот мы всей лабораторией очень активно и здорово отмечали. У нас был такой секретный праздник.
Вы слышали что-то о других участниках программы после её закрытия?
К сожалению, многие из моих прежних сотрудников тоже ушли. Одна девушка, которая под моим началом возила плитки и исследовала, теперь делает икебаны в посольстве Японии. Кто-то работал во Франции над ракетой Ареан. Впоследствии я приезжал с концертом в город Жуковский, и познакомился я там с Магомедом Толбоевым, который занимался подготовкой к лётным испытаниям. Это знакомство произвело на меня сильное впечатление – он яркий и экспансивный человек.

Был еще один эпизод. Однажды, когда у меня сломался телевизор в 90-х годах, я вызвал мастера по ремонту, оказалось, что мастер тоже работал над электроникой этого проекта и даже не стал с меня брать денег за ремонт телевизора. Оказалось, что многие люди, после 89-го года оказались не у дел. Проект был закрыт. Тушинский механический завод, участок, где производились плитки для шаттла, был перепрофилирован в участок для производства женских поясов. Пояски с резиночками стали делать в том же самом цеху, где делали плитки для "Бурана".
«СПИРТ С КЛЮКВЕННОЙ НАСТОЙКОЙ И ВОТ МЫ ВСЕЙ ЛАБОРАТОРИЕЙ ОЧЕНЬ АКТИВНО И ЗДОРОВО ОТМЕЧАЛИ СЕКРЕТНЫЙ ПРАЗДНИК»
Фото из архива
Особо мы никому похвалиться не могли, по причине секретности изделия, но для нас это был большой праздник и планировалось, что дальше теперь он будет летать и уже строился флот. Их было уже четыре машины и планировалось будущее производство.
— Как вы считаете, нужно ли возрождать проект "Энергия-Буран"?
— В те времена у американцев существовали и другие проекты, один из них назывался "Х-22". Принцип такой, что аппараты стартуют не с ракет, а с самолетов, совершает какие-то маневры в космосе, потом самостоятельно возвращается. Я думаю, что вот такого рода проекты, могут развиваться в будущем. Но тут еще дело в том, что сама технология с кварцевым волокном очень опасная. Аэродром, где хранится машина и откуда она стартует, должен находиться в безводной пустыне. На мысе Канаверал очень большая влажность, а у нас можно было запускать в летний период - в Казахстане страшная жара, а в зимний уже проблема, потому что накапливается влага.

Материал, из которого сделана плитка, очень чувствителен к любым примесям солей металлов, поэтому он должен быть абсолютно чистый, иначе при высокой температуре кварцевое стекло кристаллизуется. А кристаллическая структура легко разрушается. Наша задача была все время избегать любых солей металлов, любых загрязнений - все должно быть высокой чистоты.

Сегодня, во-первых выше технологическая культура, сейчас намного легче осуществить такой проект, во-вторых полимерные материалы совершили большой прогресс. Я думаю, что в принципе, возвращение к проекту возможно, но при этом он бы качественно отличался от первоначального "Бурана".
Мы поговорили о том, что не очень нравилось вам в вашей работе, а расскажите также о том, что больше всего нравилось?
Ну, так я даже не могу сказать. Вообще мне в жизни нравится всё, чем я занимался и занимаюсь.
Мне всегда нравилось играть на саксофоне и также доставляло удовольствие работать в такой очень важной и нужной для нашей страны области, как космические исследования. Мне кажется, что в советское время уделялось космосу намного больше внимания, чем сейчас, особенно новым разработкам. Сегодня в основном продолжают то, что было сделано в Советском Союзе, а все-таки в то время смотрели всегда вперед, была гонка с Америкой, на учёных и науку денег не жалели совсем и мы воспринимали себя в авангарде.
«В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ НА УЧЁНЫХ И НАУКУ ДЕНЕГ НЕ ЖАЛЕЛИ СОВСЕМ И МЫ ВОСПРИНИМАЛИ СЕБЯ В АВАНГАРДЕ»
Хорошо это ощущение иллюстрирует фильм "Девять дней одного года". Мои родители с детства, когда мы ещё жили в Омске, мечтали что я стану учёным-физиком, но я стал химиком-материаловедом и в какой-то степени оправдал их ожидания. Мне кажется, когда наше общество снова вернется к тому, что престиж науки будет так же высок как в Советском союзе, то тогда у нас будут и в космической области больше успехов, чем сейчас.
Как вы думаете, если бы "Энергию-Буран" не закрыли на том этапе, если бы не кончились деньги, какая судьба ждала бы эту программу?
— Я думаю, что если бы наши совершали один успешный полёт за другим, то и американцы вернулись бы к «Спейс Шаттлу». Возможно, их разведка стала работать бы успешней и они узнали бы секрет нашего ремонта плиток и как мы решили вообще вот эти проблемы, которые они не смогли решить и возможно, что оба проекта бы существовали. Просто их обескуражила гибель космонавтов, причем предсказанная. Мне, например, было ясно ещё в тот момент, когда они вышли на орбиту и показали, что у них есть повреждения плиток и дальше их нужно было либо ремонтировать, либо как-то спасать и выводить на орбиту наш корабль, выходить в открытый космос. Но из-за политической конъюнктуры американцы на это не пошли, погубили людей и дальше вынуждены были свернуть проект. Проект был рискованный, но не бесперспективный.
«НО ИЗ-ЗА ПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЪЮКТУРЫ АМЕРИКАНЦЫ НА ЭТО НЕ ПОШЛИ, ПОГУБИЛИ ЛЮДЕЙ И ДАЛЬШЕ ВЫНУЖДЕНЫ БЫЛИ СВЕРНУТЬ ПРОЕКТ»
— Как вам кажется, есть что-то, что не удалось вам сделать рамках программы?
— У меня были некоторые идеи на использование нетканых материалов, но многие из тех проектов остановились. Например, у меня была идея использовать вместо плиток материал наподобие ковра, то есть покрыть его ковровыми материалами - не тканевыми, а наподобие ковров. Потенциально мы уже занимались такими покрытиями, были разработки, но этому не дано было осуществиться, потому что в 91-м году в промышленности наступил катастрофический развал и конечно, работать над машиной было бы уже нельзя - никаких новых разработок. Полёт был прерван на самой высокой точке и, можно сказать, что я ушел вовремя. Возможно, я бы мог проработать ещё год, а потом и финансирование закончилось, но главное, что технологически это было бы уже негде воплощать на территории страны.
Фото из архива
«Я СЧИТАЮ СЕБЯ НЕБОЛЬШИМ,
НО ВСЕ-ТАКИ ВИНТИКОМ В СОВЕТСКОЙ КОСМИЧЕСКОЙ МАШИНЕ»
Многие очень удивляются, что в жизни могло такое совместиться. А на самом деле оно вполне возможно такое совмещение. В СССР таких людей называли "всесторонне развитая личность"—идеал строителя коммунизма.
Скажите, а вы в своем творчестве своей музыке как-то вдохновляетесь?
Наверное, нет, я не думаю, что это так связано. Я привык, что всем, чем я занимаюсь, делать хорошо. После 89-го года, когда я ушел с предприятия, то сразу поступил в театр Анатолия Васильева "Школа драматического искусства". В последствии, я связал свою жизнь с театром на Таганке. Я автор музыки к спектаклю «Марат и маркиз де Сад», где маркиза де Сада играл Валерий Сергеевич Золотухин, а режиссером был Юрий Петрович Любимов. В 99-ом написал музыку к спектаклю «Джульетта и её Ромео» в том самом трёхбуквенном МХТ им. Чехова. Это было ещё при Ефремове.
Поэтому у меня всё сложилось достаточно благополучно, мне удалось перейти в музыкальную область, которая тоже в 90-е пострадала очень сильно, но все же не так катастрофично как космическая.

Сегодня у меня также бывают проекты, связанные с космосом. Например, несколько лет назад в Еврейском музее была программа «Авангард и авиация», в рамках которой большая часть выставки была посвящена космонавтике, и мне было предложено создать оригинальное озвучивание для фильма про полёт на Луну 1935 года, в котором Циолковский выступил в роли консультанта. Потом я озвучивал фильм «Аэлита» о полёте на Марс и собираюсь озвучивать его в Брауншвейге. Я с большим удовольствием принимаю участие в проектах, связанных с полётами на Луну и космосом, немым кино, живой музыкой. У меня есть к этому ностальгические чувства, я считаю себя небольшим, но все-таки винтиком в советской космической машине.
Made on
Tilda